Сто одиннадцать тысяч — это очень много, если брать их не из чего

Я знаю, как это звучит. Люди списывают по восемь миллионов, а у меня сто одиннадцать тысяч четыреста тридцать два рубля. Я сам себе это говорил каждый раз, когда думал что-то сделать: да ерунда, найду, отдам, чего я вообще.

Только брать было неоткуда. Пенсию по инвалидности я получаю с подростковых лет, и это мой основной доход — двадцать две тысячи с небольшим плюс ежемесячная выплата. Год назад родился ребёнок. Официального заработка за целый год у меня набралось на триста семьдесят шесть рублей — это не описка, это то, что стоит в справке.

И вот на этом фоне сто одиннадцать тысяч — не «ерунда». Это сумма, которую я не мог отдать никогда, потому что каждый рубль пенсии был расписан заранее, а свободных денег не появлялось ни в одном месяце.

Я думал так: у кого нет ничего, у того и банкротить нечего. С такой суммой меня развернут на входе.

Второй страх был серьёзнее первого. Пенсия — это всё, что у меня есть, и на неё живём мы двое. Я знал, что в банкротстве доход уходит в конкурсную массу, и представлял себе месяцы, когда у меня не будет вообще ничего. Ради того, чтобы избавиться от ста одиннадцати тысяч, я не готов был остаться без денег с младенцем на руках.

Мне объяснили два правила, и оба были не про сумму

Когда я всё-таки пришёл, я ждал разговора про то, «дотягиваю» ли я до банкротства. Разговор пошёл в другую сторону.

Первое: нижней планки долга в законе нет. Для банкротства по заявлению самого гражданина размер долга не установлен — смотрят не на цифру, а на то, можешь ли ты реально платить. Мои триста семьдесят шесть рублей годового заработка на этот вопрос отвечали лучше любых объяснений.

Второе — то, из-за чего я и тянул. Прожиточный минимум на меня и на ребёнка из конкурсной массы исключается и выплачивается ежемесячно. А кроме этого есть выплаты, на которые взыскание не обращается вообще — отдельным списком в законе. То есть остаться без денег в процедуре мне не грозило.

Восемь месяцев и опись, над которой я усмехнулся

Банкротом меня признали в конце августа. В декабре управляющий провёл опись имущества, и вот её список: телефон, планшет, пылесос, офисный стол, офисное кресло, чайник. В январе всё это продали с торгов — за пять тысяч девятьсот рублей.

Ещё одна деталь, которая меня, честно говоря, поразила. Управляющий назначил собрание кредиторов — и оно не состоялось: никто не пришёл. В деле так и лежит протокол несостоявшегося собрания. Люди, из-за которых я три года не спал, не потратили на моё дело одного дня.

А главное шло тихо, без всяких заседаний: каждый месяц мне выплачивали прожиточный минимум. Когда процедура закончилась, я увидел в определении две цифры рядом. На счёт за всё время поступило 158 904 рубля. Мне из них выплатили 153 004.

Итог

В апреле процедуру завершили. Оснований не освобождать меня от обязательств суд не установил. Сто одиннадцать тысяч четыреста тридцать два рубля списаны.

Мне до сих пор неловко рассказывать эту историю рядом с чужими многомиллионными: как будто я занял чужое место в очереди. Но я вспоминаю, как проверял баланс перед покупкой детского питания, и неловкость проходит.

Долг не измеряется в рублях. Он измеряется в том, сколько у тебя остаётся после него.

Эта история рассказана от первого лица и основана на реальном деле № А33-17966/2024 (Арбитражный суд Красноярского края). Имя сокращено до имени и инициала, отдельные детали и переживания обобщены для живости изложения — это не дословная цитата клиента, а реконструкция. Материал носит информационный характер и не является юридической консультацией: каждая ситуация индивидуальна.