«Мы же платим» — это была наша главная отговорка

У нас была своя гордость, и звучала она так: мы не из тех, кто прячется.

Мы оба работали. Каждый месяц вносили платежи — не полностью, как получалось, но вносили. Ни разу не сменили номер телефона, ни разу не сбежали от разговора с банком. И этим держались: раз мы платим — значит, мы не должники в плохом смысле слова. Значит, справляемся. Значит, банкротство — это не про нас, это про тех, кто вообще ничего не отдаёт.

Считать мы при этом боялись. Потому что когда посчитали — а долгов у нас на двоих оказалось 2 159 598 рублей, — стало видно простое: при наших зарплатах мы платим ровно столько, чтобы долг не рос. Не уменьшался. Просто не рос.

Мы гордились тем, что платим. А платили мы за то, чтобы стоять на одном месте — годами, каждый месяц, без единого шанса дойти до конца.

То, что нас держало сильнее гордости

Была и вторая причина не идти. Квартира.

Это единственное, что у нас есть. Не инвестиция, не «недвижимость» — просто дом. И мы были уверены: как только мы скажем слово «банкротство», её заберут первой. Мы даже не спорили об этом между собой, мы просто оба это знали. Так знали, как знают вещи, которых никогда не проверяли.

Когда мы наконец пошли спросить, выяснилось, что мы боялись не того. Нам объяснили, что единственное жильё не реализуют, если оно не в ипотеке, и что вопрос по конкретной квартире решает суд внутри дела.

Так и вышло: квартиру исключили из конкурсной массы — отдельным определением суда. Я до сих пор помню тот день лучше, чем день, когда нам списали долги.

Мы работали всю процедуру — и это никому не помешало

Дальше был год с лишним, за который я поняла главное: банкротство — это не «перестать платить».

Мы оба работали. Наш заработок шёл в конкурсную массу, из него гасили требования кредиторов. Каждый месяц нам выплачивали прожиточный минимум, а всё, что сверху, уходило туда, куда и раньше, — только теперь не по нашему выбору, а по закону, и не в никуда, а в счёт долга.

За процедуру кредиторам ушло 8 072 рубля 97 копеек по одному реестру и 236 265 рублей по другому. Пятнадцать процентов от его долга — из зарплаты, честно заработанной за это время.

Имущество тоже посмотрели. То, что было у него, реализовали — за 54 148 рублей. Моё не реализовывали.

Отдельная история: суд отказал управляющему

Мелочь, но она мне многое объяснила про то, как всё устроено.

Финансовый управляющий попросил утвердить ему дополнительные двадцать пять тысяч — за работу по одному из наших дел. Суд отказал: вознаграждение уже было установлено раньше.

Мы к тому моменту так привыкли, что в любой истории с деньгами проигрываем мы, что я даже растерялась. Оказалось, суд просто считает по правилам. Не «в чью-то пользу» — по правилам. И иногда эти правила работают не против человека.

19 июня

Процедуру продлевали, шла она около четырнадцати месяцев. Возражений против нашего освобождения не заявил никто — ни кредиторы, ни управляющий: оснований не нашлось.

Из двух миллионов ста пятидесяти девяти тысяч кредиторы получили то, что мы честно отработали за эти месяцы. Остальные почти миллион девятьсот тысяч — списали.

Мы остались там же, где и были: в той же квартире, на тех же работах. Изменилось одно. Раньше мы платили, чтобы долг не рос. Теперь мы получаем зарплату — и она наша.

Мы столько лет гордились тем, что платим. Теперь я думаю, что гордиться надо было не этим, а тем, что мы наконец перестали делать вид, будто это когда-нибудь закончится само.

Эта история рассказана от первого лица и основана на реальном деле № А33-25979/2021 (Арбитражный суд Красноярского края). Имена сокращены до имён и инициала, отдельные детали и переживания обобщены для живости изложения — это не дословная цитата клиентов, а реконструкция. Материал носит информационный характер и не является юридической консультацией: каждая ситуация индивидуальна.