В день торгов я сидел на кухне и слушал телефон

Мне тридцать. Машина у меня была одна — Toyota Corolla Fielder две тысячи первого года, с пробегом, который лучше не называть вслух. Для кого-то это старое ведро. Для меня это была работа: я таксист, и всё, что я зарабатывал, я зарабатывал за её рулём.

Когда мне сказали, что её включат в конкурсную массу и выставят на торги, я не спорил. Я просто не понимал, что будет дальше. Ну заберут. А потом что — я на автобусе поеду в смену? Меня не пугало слово «банкротство». Меня пугало утро после.

Долг к тому времени был 2 670 476 рублей. Я не проигрался и не пропил его. Я просто много лет затыкал одной картой другую: сначала брал на ремонт машины, потом на страховку, потом чтобы дожить до конца месяца, потом чтобы закрыть платёж по первой карте. В такси доход рваный: неделя густо, неделя пусто. А платежи — ровные, каждое число, без скидок на то, что вчера ты стоял в пробке четыре часа и заработал на бензин.

Я не заметил момента, когда стал работать не на себя, а на проценты. Просто однажды посчитал — и понял, что весь месяц катаюсь ради платежей.

Я тянул до последнего. Не потому что не знал про банкротство — знал. Мне мешало другое: я был уверен, что ко мне придерутся. За год до этого я продал старый Peugeot за двести тысяч — обычная сделка, деньги ушли на те же долги. И я себе накрутил: скажут, что я прятал имущество, что я мошенник, что я нарочно всё слил перед банкротством. С этой мыслью я жил несколько месяцев и никуда не шёл.

Меня проверили — и это было лучшее, что случилось

Когда я всё-таки пошёл за помощью, первым делом рассказал про тот Peugeot. Ждал, что мне скажут «плохо дело». А мне спокойно объяснили: сделки должника проверяют всегда, это часть процедуры, а не обвинение.

Так и вышло: то, чего я боялся целый год, заняло у управляющего один абзац в отчёте.

Те самые 247 700 рублей

А потом дошло до машины. Её оценили и выставили на торги с начальной ценой 379 000 рублей. Покупателя за эти деньги не нашлось, цена пошла вниз, и в ноябре её продали за 247 700.

Я честно скажу: это было неприятно. Не из-за денег — из-за того, что это была моя машина, я знал в ней каждый стук. Но именно в тот момент до меня дошла простая вещь, которую я почему-то не додумал раньше: забирают машину, а не руки.

На следующий день я арендовал другую — две тысячи рублей за сутки — и вышел в смену. И работал так всю процедуру. Официально, не прячась: часть дохода шла как зарплата, часть как самозанятость. Никто мне этого не запрещал, никто не приходил и не говорил «банкроту нельзя работать».

Кредиторам — 7%. Мне — всё остальное

Процедуру продлевали, она шла год. Я к этому уже относился спокойно: ездил, зарабатывал, отдавал. За это время кредиторам ушло 199 731 рубль 27 копеек — семь с половиной процентов от того, что я был должен.

Семь процентов. Я столько лет считал себя человеком, который «обязан отдать всё до копейки», что эта цифра меня почти оскорбила — и одновременно освободила. Потому что 11 марта суд завершил процедуру, и остальные два с половиной миллиона просто перестали существовать. Возражений против моего освобождения не поступило ни от кого.

Самое странное чувство было не в зале суда. Оно пришло позже, в обычную смену: я поймал себя на том, что считаю выручку за день — и она моя. Не платёж по карте, не проценты, не «дожить до пятнадцатого». Моя.

Машины у меня своей пока нет. Зато нет и долга в два с половиной миллиона. Я знаю, что выберу, если предложат обратно.

Эта история рассказана от первого лица и основана на реальном деле № А33-37121/2023 (Арбитражный суд Красноярского края). Имя сокращено до имени и инициала, отдельные детали и переживания обобщены для живости изложения — это не дословная цитата клиента, а реконструкция. Материал носит информационный характер и не является юридической консультацией: каждая ситуация индивидуальна.